(Бер авыл малае авызыннан)
I
Җәй көне. Эссе һавада мин суда коенам, йөзәм;
Чәчрәтәм, уйныйм, чумам, башым белән суны сөзәм.
Шул рәвешчә бер сәгать ярым кадәрле уйнагач,
Инде шаять бер сәгатьсез тирләмәм, дип уйлагач,
Йөгереп чыктым судан, тиз-тиз киендем өс-башым;
Куркам үзем әллә нидән, — юк янымда юлдашым.
Бервакыт китәм дигәндә, төште күзем басмага;
Карасам: бер куркыныч хатын утырган басмада.
Көнгә каршы ялтырый кулындагы алтын тарак;
Шул тарак берлән утыра тузгыган сачен тарап.
Тын да алмыйча торам, куркып кына, тешне кысып,
Шунда яр буендагы куе агачларга посып.
Сачләрен үргәч тарап, сикерде төште суга ул;
Чумды да китте, тәмам юк булды күздән шунда ул.
Инде мин әкрен генә килдем дә кердем басмага,
Җен оныткан ахыры, — калган тарагы басмада.
Як-ягымда һич кеше дә юклыгын белдем дә мин,
Чаптым авылга, таракны тиз генә элдем дә мин.
Күрмимен алны вә артны, и чабам мин, и чабам;
Ашыгам, тирлим, пешәм һәм кып-кызу уттай янам.
Бер заманны әйләнеп баккан идем артка таба,—
Аһ, харап эш! — Су анасы да минем арттан чаба.
Кычкырадыр: «Качма! Качма! Тукта! Тукта, и карак!
Ник аласың син аны, — ул бит минем алтын тарак!»
Мин качамын — ул куадыр, ул куадыр — мин качам;
Шулкадәрле кыр тыныч, һичбер кеше юк ичмасам.
Шул рәвешчә чабышып җиттек авылга бервакыт,
Су анасыны куарга күтәрелде барча эт!
«Вау!» да «вау!» да, «һау!» да «һау!» — бертуктамый этләр өрә;
Су анасы, куркып этләрдән, кирегә йөгерә.
Инде эш җайланды, куркудан тынычландым, дидем;
И явыз карчык! Тарагыңнан коры калдың, дидем.
Өйгә кайттым да: «Әни, алтын тарак таптым!» — дидем;
«Сусадым, ардым, әни, мин бик озак чаптым», — дидем.
Сөйләгәчтен кыйссаны, алды тарагымны әни;
Курка үзе алса да, — уйлый эченнән әллә ни...
II
Яхшы, хуш. Батты кояш. Йокларга яттым кич белән;
Өй эче тулган иде кичке һава, хуш ис белән.
Юрган астында йокыга китми ятам мин һаман;
«Шык» та «шык!» — кемдер тәрәзәгә чиертә берзаман.
Мин ятам рәхәт кенә, тормыйм да кузгалмыйм әле.
Бу тавышка сискәнеп, торган йокысыннан әни:
— Ни кирәк? Кем бу? Кара төндә вакытсыз кем йөри?
Нәрсә бар соң төнлә берлән, и пычагым кергери!
— Су анасы мин, китер, кайда минем алтын тарак?
Бир! Бая көндез алып качты синең угълың, карак!
Төшкән айның шәүләсе, мин юрган астыннан карыйм;
Калтырыйм, куркам: «Ходай! — дим, — инде мин кайда барыйм?»
Һич өзексез «шык» та «шык!» Безнең тәрәзәне кага;
Ул коточкыч сачләреннән чишмә төсле су ага.
Әнкәем алтын таракны, тиз генә эзләп табып,
Атты да тышка, тизүк куйды тәрәзәне ябып.
Су анасыннан котылгачтын, тынычлангач, әни
И орышты, и орышты, и орышты соң мине!
Мин дә шуннан бирле андый эшкә кыймый башладым,
«Йә иясе юк!» — дип, әйберләргә тими башладым.
(Из уст деревенского мальчика)
Лето. В жаркую погоду любо в озере играть –
Брызгаться, нырять, плескаться, плавать, воду лбом бодать!
Так резвился больше часа, — нипочем теперь жара!
Но из озера, однако, вылезать пришла пора.
Натянул штаны, рубашку: весь продрогший — хоть пляши!
Что-то боязно мне стало — нет ведь рядом ни души.
Я домой уже собрался, оглянулся на мостки —
Глядь! — там ведьма водяная ноги свесила с доски!
Золотым блестящим гребнем над зеркальною водой
Космы ведьма продирает, прядью тешится седой.
За деревьями густыми, что росли на берегу
Я укрылся, зубы стиснул: и вздохнуть-то не могу.
Причесалось чудо-юдо и в мгновение одно
В озеро — бултых! — нырнуло и ушло к себе на дно.
Тут уж я собрался с духом, вышел из листвы густой…
На мостках, забытый ведьмой, блещет гребень золотой!
Что ж, не зря кругом безлюдно: не зевай да не робей!
Гребень взял — давай бог ноги! — припустил в село скорей.
Ничего вокруг не вижу и бегу я, и бегу
Как в огне горю, взмокаю, отдышаться не могу…
Оглянулся я — и тотчас закачалось все кругом:
Ах, злосчастье! — водяная вслед за мной бежит бегом!
Голосит: «Держите вора! Стой, негодный, погоди!
Отдавай немедля гребень, в грех старуху не вводи!».
Я бегу — она вдогонку я скорей — она вослед!
Что такое: как нарочно, никого в округе нет!
Наконец-то до деревни нас дорога довела.
Как залаяли на ведьму псы родимого села!
— Гав-гав-гав! — на всю деревню лаем свора залилась!
Испугалась водяная, восвояси подалась…
Уф, прошла напасть лихая! Вроде с рук сошел грешок.
Что, зловредная старушка! Убежал твой гребешок!
Матери сказал, мол, гребень на обочине лежал,
Оттого, мол, запыхался, что без роздыха бежал…
Гребень мать взяла, услышав объяснение мое,
Но, казалось, сердце было не на месте у нее…
Так, прекрасно. Солнце село. Лег я спать, и свет потух.
За окном душистый воздух, в доме свежий, хлебный дух.
Сон нейдет ко мне упрямо, хоть уснуть пора давно.
«Стук-стук-стук!» — внезапно слышу: это кто стучит в окно?
Но лежу я так блаженно, неохота мне вставать.
От ночного стука вздрогнув, поднялась с постели мать.
— Кто там в полночь колобродит! Тьма — не видно ничего!
Ну, чего еще им надо? Грабят, что ли, там кого?
— Водяная я, откройте! Где мой гребень золотой?
Знай, на озере сегодня вором стал сыночек твой!
Тень ее в окошке лунном: накрываюсь с головой.
Ну, куда теперь деваться?! — весь дрожу я, боже мой!
Водяная все стучится: тонкое стекло дрожит,
С головы ее ручьями влага чистая бежит…
Матушка злосчастный гребень отыскала, — кинув ей,
От греха она окошко затворила поскорей.
Видит: больше нет напасти, и ругать меня давай!
Вот ругала, вот ругала, вот дала мне нагоняй.
С той-то взбучки материнской научился я добру.
Есть хозяин или нету — ввек чужого не беру.